From Akhmatova’s ‘Requiem’

By Scott Horton

Natan Altman, Portrait of Anna Akhmatova (1914)

РАСПЯТИЕ

«Не рыдай Мене, Мати,

во гробе зрящи».

1

Хор ангелов великий час восславил,

И небеса расплавились в огне.

Отцу сказал: «Почто Меня оставил?»

А Матери: «О, не рыдай Мене…»

2

Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

ЭПИЛОГ

1

Узнала я, как опадают лица,

Как из-под век выглядывает страх,

Как клинописи жесткие страницы

Страдание выводит на щеках,

Как локоны из пепельных и черных

Серебряными делаются вдруг,

Улыбка вянет на губах покорных,

И в сухоньком смешке дрожит испуг.

И я молюсь не о себе одной,

А обо всех, кто там стоял со мною,

И в лютый холод, и в июльский зной,

Под красною ослепшею стеною.

2

Опять поминальный приблизился час.

Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

И ту, что едва до окна довели,

И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что красивой тряхнув головой,

Сказала: «Сюда прихожу, как домой».

Хотелось бы всех поименно назвать,

Да отняли список, и негде узнать.

Для них соткала я широкий покров

Из бедных, у них же подслушанных слов.

О них вспоминаю всегда и везде,

О них не забуду и в новой беде,

И если зажмут мой измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же оне поминают меня

В канун моего погребального дня.

А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем: не ставить его

Ни около моря, где я родилась

(Последняя с морем разорвана связь),

Ни в царском саду у заветного пня,

Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов

И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлопала дверь

И выла старуха, как раненый зверь.

И пусть с неподвижных и бронзовых век

Как слезы струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,

И тихо идут по Неве корабли.

Около 10 марта 1940,

Фонтанный Дом

CRUCIFIXION

“Weep not for me, mother.

I am alive in my grave.”

1

A choir of angels glorified the greatest hour,

The heavens melted into flames.

To his father he said, ‘Why hast thou forsaken me!’

But to his mother, ‘Weep not for me. . .’

[1940. Fontannyi Dom]

2

Magdalena smote herself and wept,

The favourite disciple turned to stone,

But there, where the mother stood silent,

Not one person dared to look.

[1943. Tashkent]

EPILOGUE

1

I have learned how faces fall,

How terror can escape from lowered eyes,

How suffering can etch cruel pages

Of cuneiform-like marks upon the cheeks.

I know how dark or ash-blond strands of hair

Can suddenly turn white. I’ve learned to recognise

The fading smiles upon submissive lips,

The trembling fear inside a hollow laugh.

That’s why I pray not for myself

But all of you who stood there with me

Through fiercest cold and scorching July heat

Under a towering, completely blind red wall.

2

The hour has come to remember the dead.

I see you, I hear you, I feel you:

The one who resisted the long drag to the open window;

The one who could no longer feel the kick of familiar

soil beneath her feet;

The one who, with a sudden flick of her head, replied,

‘I arrive here as if I’ve come home!’

I’d like to name you all by name, but the list

Has been removed and there is nowhere else to look.

So,

I have woven you this wide shroud out of the humble

words

I overheard you use. Everywhere, forever and always,

I will never forget one single thing. Even in new

grief.

Even if they clamp shut my tormented mouth

Through which one hundred million people scream;

That’s how I wish them to remember me when I am dead

On the eve of my remembrance day.

If someone someday in this country

Decides to raise a memorial to me,

I give my consent to this festivity

But only on this condition—do not build it

By the sea where I was born,

I have severed my last ties with the sea;

Nor in the Tsar’s Park by the hallowed stump

Where an inconsolable shadow looks for me;

Build it here where I stood for three hundred hours

And no-one slid open the bolt.

Listen, even in blissful death I fear

That I will forget the Black Marias,

Forget how hatefully the door slammed and an old woman

Howled like a wounded beast.

Let the thawing ice flow like tears

From my immovable bronze eyelids

And let the prison dove coo in the distance

While ships sail quietly along the river.

[March 1940. Fontannyi Dom]

–Anna Akhmatova, “Crucifixion” and “Epilogue” from Requiem (1935-40)(trans. Sasha Soldatow)

Listen to Anna Akhmatova read Requiem here